Почему в шаббат "нельзя": что на самом деле стоит за субботними запретами

Порой мы сами, что уж говорить о всяких там светских харедофилах, редко задумываемся о смысле шаббатних законов и чаще воспринимаем шаббат как день, в который "ничего нельзя". Но задумываться тут просто необходимо: во-первых, чтобы не превращаться в бездумного исполнителя; во-вторых, чтобы вернуть шаббату ценностное, а не только запретительное содержание; и, в-третьих, чтобы наконец понять, что именно запрещено и почему.

В самой Торе прямые упоминания о субботнем запрете работы появляются лишь в нескольких отдельных местах, и все они касаются вполне конкретных действий: пахоты, жатвы, зажигания огня и перенесения предметов между владениями. О пахоте и жатве сказано: "Шесть дней работай, а в день седьмой отдыхай; и во время пахоты и жатвы отдыхай". О запрете огня: "Не зажигайте огня во всех жилищах ваших в день субботы". О запрете выхода за пределы владения: "Оставайтесь каждый у себя, не выходи никто из места своего в день седьмой". Собственно, на этом прямые указания заканчиваются. Всё остальное — устная традиция, причём сами же хазаль прекрасно осознавали всю проблематику. Мишна в трактате Хагига говорит об этом предельно честно: "Законы шаббата подобны горам, подвешенным на волоске: в Писании о них сказано мало, а законов из этих слов выводится великое множество"

Хочу сделать важную оговорку: я ни малейшим образом не претендую на изложение алахи, не собираюсь подменять собой раввина, поским или систематические труды по законам субботы, коих есть великое множество. Всякий, кто пожелает с ними ознакомиться — велком. Всё, что будет сказано начиная с этого места, — чистой воды публицистика, попытка взглянуть на сюжет не как на набор предписаний, а как на культурный и интеллектуальный феномен. Я говорю не о практических руководствах и не о том, что следует или не следует делать с точки зрения строгой алахи; я говорю о том, как из нескольких коротких стихов вырастает огромная традиция, и почему эта лаконичность Торы так важна для понимания самой конструкции шаббатних законов.

По моему убеждению, прежде чем вообще пытаться объяснять шаббатние запреты (да и любую мишнаитскую или талмудическую дискуссию), нужно честно признать: это совершенно другой мир — и понятийно, и логически. Мы входим туда с современными интуициями, опираясь на бытовой опыт, юридическое мышление и здравый смысл современного человека, тогда как хазаль работают в иной координатной системе — в другой интеллектуальной цивилизации, со своей логикой, своими приоритетами и своей внутренней структурой рассуждения. Многие их категории лежат за пределами нашего повседневного понимания: то, что нам кажется мелочью, у них может быть принципиальным, и наоборот. Если заранее не принять эту разницу миров, последующее обсуждение будет казаться странным, чрезмерным или надуманным, тогда как в своей системе координат оно абсолютно цельно и внутренне последовательное.

С точки зрения хазаль ключевым было определить меру законов шаббата — понять, какой именно запрет был нарушен, в каком объёме и какое последствие за это полагается. Иначе говоря, их интересовали "мера нарушения" и "мера пресечения": тип наказания должен соответствовать степени осознанности и характеру проступка. Если человек нарушал субботу умышленно и в присутствии свидетелей, то ему полагалась смертная казнь через побиение камнями. Излишне тут будет говорить, что у хазаль "смертная казнь" — это своего рода виртуальный конструкт, который не может быть применён никогда, за исключением крайне редких, фактически единичных случаев. Если же нарушение было умышленным, но свидетелей не было, проступок считался переданным в руки Небес и влёк карет — истребление души. А если человек нарушил субботу по ошибке, без умысла, — он приносил грехоочистительную жертву. Хазаль выстраивали прежде всего систему различений: уровни намерения, степень ответственности, структуру действия. Именно эта система — а не сами по себе списки запрещённых операций — формирует внутреннюю архитектуру субботнего закона.

Я хочу немножко поговорить о терминах. Совсем немножко — главным образом потому, что если я буду говорить о них множко, я сам же в них и запутаюсь. Но без пары слов тут всё равно не обойтись.

Тридцать девять видов работ (какие именно — чуть позже) называются "прототипами" или "отцами" работ — "авот мелахот". К ним примыкают и те действия, которые полностью повторяют структуру "отца". Работы, которые лишь похожи на "прототипы", называются "производными" — толадот. На практике между "отцами" и их "порождениями" почти нет разницы: и те, и другие в одинаковой мере запрещены. Разница была важна только в одном — в жертвоприношениях. Если человек по ошибке нарушал субботу, делая, скажем, пять разных работ, он приносил пять отдельных грехоочистительных жертв. Но если он выполнял несколько действий, относящихся к одному и тому же "прототипу", — это считалось как одна жертва.

Кроме того, существует целый пласт запретов мудрецов — всевозможных расширений и уточнений, призванных оградить человека от реального нарушения субботы. Отсюда, например, запрет ездить верхом или лазать на деревья, запрет играть на музыкальных инструментах и многое другое. Всё, что потенциально может привести к настоящему нарушению, мудрецы старались отсечь заранее. Есть ещё одна большая категория: постановления, призванные сохранить субботнюю атмосферу. Это запрет обсуждать будничные дела, ходить в субботу "рабочим шагом", измерять вещи, готовить что-то "на потом" и т. д. Даже торговля в шаббат относится именно сюда: это не мелаха, но день покоя она уничтожает мгновенно. Вещи, которые в субботу не предполагается использовать, получили статус мукце — "отстранённых": их запрещено трогать без необходимости, чтобы человек не увяз в хозяйственной рутине и не превратил субботу в будни. Разница между запретами Торы и запретами мудрецов сводится к простой логике: если возникает сомнение, не нарушаешь ли ты запрет Торы, — выбирай строгий путь; если сомнение касается постановления мудрецов, — можно опереться на более мягкое мнение.

Кроме того, следует понять две базовые вещи. С точки зрения прямого запрета Торы работа становится запрещённой только тогда, когда в ней присутствуют два ключевых свойства. Первое — осознанность: человек делает действие, понимая его последствия. Второе — позитивность результата: действие должно давать конкретный созидательный эффект. Но важно помнить: то, что нам, современным людям, кажется "позитивным", вовсе не обязательно позитивно в логике хазаль. Мы мыслим категориями бытового удобства, они — категориями ремесла, производства и материального результата.

Например, тушение огня. Нам оно кажется делом благородным и полезным: был свет — хочу темно, надоело — хочу, чтобы погасло. Для современного человека это и есть "результат". Однако в логике Торы всё устроено иначе. Позитивным эффектом тушения считается не наступившая темнота, а появление древесных углей — полезного, нужного, функционального материала. Уголь служил удобрением, моющим средством, абразивом, топливом и вообще занимал важное место в технологическом быту древнего мира. Там, где возникает полезный продукт, там действие и превращается в "мелаху" — работу в точном, техническом смысле субботнего закона.

И касаемо самих субботних запретов, собственно мелахот. Мудрецы определили тридцать девять основных работ — тех самых прототипов, которые считаются запретными действиями в субботу. Как именно они пришли к этой классификации, из прямого текста Торы действительно не видно. Это уже работа устной традиции, расширенного комментария, сопоставления контекстов. Но логика, которой руководствовались хазаль, достаточно прозрачна: сразу после описания строительства Мишкана Тора говорит: "Однако субботы Мои соблюдайте". Из этого мудрецы выводят, что даже столь великая заповедь, как возведение Мишкана, не отменяет покоя субботы. А раз так, то сами виды работ, использованные при строительстве, становятся эталоном того, что называется мелаха.

Если разложить тридцать девять мелахот не сухим талмудическим списком, а по смысловым группам, становится видно, что это вовсе не хаотичная россыпь запретов, а цельная картина человеческой созидательной активности — основные технологические процессы цивилизации и всё то, что было необходимо для строительства Мишкана как микрокосмоса.

Стрижка шерсти, отбеливание, вычёсывание, окрашивание, прядение, натягивание нитей на стан, переплетение нитей, распускание, шитьё и разрыв ткани ради нового шва. Это мир ремесла, без которого общество невозможно: превращение шерсти во что-то пригодное, создание структуры и формы — всё то, что формирует культуру одежды.

Ловля (как доступ к сырью), забой, свежевание, соление и выделка кожи, разглаживание, разметка, разрезание по форме. Это ещё один производственный цикл: от животного к готовому изделию — обуви, ремней, шатров, инструментов.

Написание двух букв и стирание двух букв ради нового текста. Письменность — основа передачи знаний, фиксации закона, образования общества. Это работа не только с материей, но и с символом: запись — создание нового смыслового пространства, стирание — подготовка к созданию.

Строить и разбирать — два вида работы, которые всегда идут вместе. Любое оформление пространства — это акт созидания, вмешательство в порядок мира.

Тушение и зажигание. Огонь — архетип человеческой власти над материальным миром, контроль над энергией, металлом, пищей, светом. Его управление неизбежно связано с производством.

"Нанесение заключительного удара" — маке бе-патиш: любой акт доведения вещи до полной готовности. Это момент завершения: предмет перестаёт быть сырьём и становится изделием.

Перемещение предмета из частного владения в общественное и обратно. Это не про "таскать сумки". Это про изменение статуса вещи в пространстве человеческих отношений — включение её в сферу общественного обращения, формирование структуры общественного пространства.

Так становится видно: мелахот — не список бытовых "нельзя", а карта человеческой власти над миром. Всё, чем человек преобразует материю, создаёт структуру, организует пространство и производит смысл, — всё это в шаббат ставится на паузу. Не запрет на жизнь, а отказ от творческой власти, напоминание, что мир создан не нами.

При этом нельзя не заметить ещё одну вещь: человек современной урбанистической цивилизации, мягко говоря, далёк от всего этого технологического ландшафта. Мы не пашем поля, не сушим снопы, не вычёсываем шерсть, не выделываем кожу, не управляем огнём как технологическим процессом и уж точно не строим шатры из собственноручно обработанных материалов. Большая часть мелахот описывает мир, знакомый нам разве что по учебникам истории и музейным витринам. Но именно в этом и проявляется глубина субботнего запрета: он не зависит от нашего личного участия в хозяйственных циклах древнего мира. Он фиксирует саму структуру человеческого вмешательства в материю — структуру, которая остаётся неизменной и в XXI веке. Просто сегодня мы создаём мир клавиатурами, экранами, энергосетями, логистикой, алгоритмами. Но по сути это та же самая власть над процессами. И шаббат по-прежнему предлагает человеку одно и то же — на один день выйти из роли производителя мира и стать, наконец, его свидетелем.

Отсюда главный, основной вызов. Что есть шаббат нам, сегодняшним жителям XXI века, с нашими экранами, клавиатурами и энергосетями? Как соблюдать шаббат сейчас, когда технологические процессы, окружающие нас, слишком далеки от того, чему следовали мудрецы? Тут есть несколько решений. Можно считать, что мы продолжаем жить в V–VI веке, даже в XIX, потому что средний житель какого-нибудь мелкого городка XIX века, если глубоко копнуть, мало чем отличался по быту от жителя римской провинции IV века. Или же искать другое решение. Мы можем посчитать, что вообще все эти шаббатние запреты к нам не имеют никакого отношения, или мы можем придумать себе новый контекст, новый визуал, новый нарратив.

В качестве примера того, с каким вызовом сталкивается современная алаха, достаточно рассмотреть один кейс — электричество. Это базовый элемент нашей жизни, вокруг которого сегодня выстроена почти вся повседневная деятельность.

С лампами накаливания и любыми нагревательными приборами всё относительно просто. Раскалённая спираль или вольфрамовая нить — если кто-то ещё помнит эту архаику — представляют собой чистый огонь в алахическом смысле. Здесь практически нет разногласий: включение таких приборов в шаббат является прямым разведением огня и запрещено Торой.

Сложности начинаются там, где никакого накаливания нет. Рав Кук считал, что электричество по своей природе подобно огню как форме энергии, созидающей и действующей в мире, и потому включение электроприборов в субботу нарушает запрет на зажигание огня. Рав Узиэль формулировал запрет иначе: включение электричества — это "тикун кли", исправление инструмента, приведение его в состояние готовности к действию. Хазон Иш предложил ещё одну концепцию: замыкание электрической цепи — это "строительство" (боне), а её размыкание — "разрушение" (сотер), поскольку человек создаёт или уничтожает функционирующий инструмент. В противоположность этому, рав Шломо-Залман Ойербах и рав Вальденберг полагали, что в приборах без накаливания запрет имеет характер постановления мудрецов — как будничное действие и как создание нового состояния, но не как огонь и не как строительство в строгом смысле. При этом все эти подходы сходятся в одном: включение электроприборов в субботу запрещено. Различие проходит не по линии "можно — нельзя", а по вопросу, какую именно мелаху мы здесь видим и какого уровня этот запрет.

Позволю себе вольность: чем технологичнее становится наша жизнь, тем глубже электричество и всевозможная электроника вторгаются в неё — даже в тех областях, где раньше без этого вполне можно было обходиться. Здесь требуется алахическая мудрость: сохранить алахический статус шаббата, не лишая при этом человека возможности жить в современном мире.

Ещё один момент — скажем так, личная боль, почти детская травма с того момента, когда я, будучи пятнадцатилетним подростком, пришёл к соблюдению шаббата и вообще впервые услышал о такой вещи, как шаббат. Чего хочется пятнадцатилетнему ребёнку? Жить. Развлекаться. Получать удовольствие. И вдруг выясняется, что в субботу некоторые удовольствия запрещены — просто потому, что запрещены.

И тут начинаются вещи, которые никто толком никогда не мог объяснить. Например, в шаббат нельзя купаться: ни в реке, ни в море, ни в бассейне. Формально такие запреты действительно существуют, но если копнуть, то в лучшем случае они с трудом натягиваются на аргумент про "нарушение субботней атмосферы". К слову, по тому же самому принципу — нарушения атмосферы — некоторые, вполне серьёзные и уважаемые деятели запрещают даже игру в футбол, даже если это не матч, не соревнование, а просто игра во дворе ради удовольствия.

Второй пример — велосипед. В шаббат нельзя ездить на велосипеде. При этом нет никакого чёткого формального или логического запрета, который бы это объяснял. Опять же, всегда можно "натянуть сову на глобус" и придумать постфактум объяснение, но по-честному — его нет. Нельзя, потому что нельзя. И таких вещей немало.

Или, например, в шаббат нельзя смотреть заранее записанное видео. Причём неважно, что это будет: боевик или урок Торы, развлекательный ролик или лекция с высоким духовным содержанием — всё равно нельзя. И объяснение снова одно и то же: "нарушение субботней атмосферы".

Вот здесь, как мне кажется, и требуется какое-то более внятное логическое решение. Потому что чем сильнее и менее объяснимым становится уровень ограничения, тем выше будет внутреннее сопротивление.

Шаббат никогда не был простым. Он всегда требовал интерпретации, интеллектуального усилия и ответственности. Но именно поэтому он и не может быть сведён к набору автоматических "нельзя". Там, где исчезает смысл, запрет начинает работать против самого себя. Сохранить шаббат сегодня — значит не упрощать его до бытового регламента и не растворять в современной удобности, а удерживать тонкое равновесие между традицией и реальностью. Это задача сложная, но другого пути у живой традиции просто нет.